плавания.
Около пяти часов вечера мы вошли в глубокий залив, окаймленный с обеих сторон лесами, среди которых были обработанные поля и небольшие деревни обычного африканского типа.
Судя по небольшой величине деревьев, росших около возделанных мест, я заключил, что некогда (вероятно, в минувшей половине текущего столетия) такие места занимали значительно большее пространство. Я спросил Комбу о причине этого. Он ответил мне загадочным изречением, которое произвело на меня такое впечатление, что я занес его слова в свою записную книжку:
Когда умирает человек, умирает и хлеб. Человек есть хлеб, и хлеб есть человек.
Больше я ничего не мог от него добиться. Очевидно, он намекал на убыль населения в Земле Понго – обстоятельство, о котором ему не хотелось говорить.
После первых миль залив заметно сужался. В самом конце в него впадал небольшой поток. По обе стороны этого потока, через который во многих местах были переброшены грубо сделанные мосты, был расположен город Рика. Он'состоял из множества больших хижин, крытых пальмовыми листьями и построенных из глины, или, вернее (как оказалось впоследствии), из озерной грязи, смешанной с сеченой соломой или травой.
Достигнув подобия набережной, укрепленной от напора волн вбитыми в тинистое дно сваями, к которым было привязано множество лодок, мы вышли на берег; как раз в это самое время солнце начало заходить. Наше прибытие было, без сомнения, замечено, так как едва мы приблизились к набережной, как на берегу затрубили в рог, на звук которого появилось множество людей, вышедших, я полагаю, из хижин. Они помогли нам причалить. Я заметил, что все они внешним видом и чертами лица были похожи на Комбу и его товарищей. Они так походили друг на друга, что их трудно было различать. По-видимому, все они были родственниками, благодаря частым бракам между членами одних и тех же семейств.
В наружности этих рослых холодных людей, одетых в белые одежды, было нечто, внушавшее страх, нечто неестественное, нечеловеческое. В них совершенно