своим гаремом. Когда мы прошли немного дальше, я, к своему удивлению, увидел пламя, пробивавшееся сквозь крышу этого дома, крытую пальмовыми ветками. Я не мог понять, как это могло случиться, но когда спустя два дня увидел у Ханса в ушах золотые серьги, а на руке золотой браслет, и, кроме того, заметил, что он и один из охотников располагают изрядным количеством британских соверенов note 35 – правда всплыла наружу.
Они незаметно пробрались через ворота в покинутою деревню, прошли к дому Хассана, похитили из женской половины украшения и деньги и, уходя, подожгли дом – «в оплату за разбитую бутылку водки», как объяснил Ханс. Я рассердился, но в конце концов понял, что теперь уже поздно предпринимать что-либо, и приказал ему и его товарищу поделиться золотом с остальными охотниками и Самми. На долю каждого из них пришлось по восемь фунтов.
Я должен заметить, что Хассан был прекрасным садоводом, так как сады, которые он разводил с помощью невольников, были чрезвычайно красивы и должны были приносить ему порядочный доход.
Пройдя через эти сады, мы подошли к наклонной равнине, поросшей кустарником. Идти здесь было труднее, так как дорога была покрыта ползучими растениями. Я был очень рад, когда мы к закату солнца достигли гребня холма и очутились на открытой, плоской равнине, расстилавшейся до самого горизонта. В кустарнике мы легко могли подвергнуться нападению, но на открытом месте я боялся этого меньше. Хотя их лазутчики не теряли нас из вида, тем не менее в продолжение нескольких дней они ничего против нас не предпринимали.
Найдя удобное место у ручья, мы расположились ночевать. Ночь была так хороша, что мы не разбили палаток. Впоследствии я сожалел, что мы не ушли подальше от воды, так как над болотами, прилегавшими к ручью, носились мириады москитов, отравлявших нам существование. На бедного Стивена, непривычного к ним, они набросились с особенной яростью, и на следующее утро он, покрытый следами их укусов, являл собою весьма печальное зрелище. Кроме того, наш