Димитрова на Лейпцигском судилище. С замиранием сердца следили...»
Вот видите, о поджоге рейхстага - осталось, о мужестве Димитрова на Лейпцигском судилище — осталось. Память-то человеческая, она отбирает без ошибки...
И еще я спросил Петра Николаевича, заметил ли он, что Дутиков настроен против него. Как и предполагал, ничего он не заметил.
И потому неожиданный вероломный выпад Дутикова особенно потряс Петра.
Кстати, когда все свершилось, то обнаружилось, что неожиданного ничего и не было. Дутиков основательно готовил
свою подножку. Угрызении совести он не испытывал, считая, по-видимому, что если кто встал помехой на его пути, то тем самым давал ему, Дутикову, право устранить ее любым доступным способом.
На что он надеялся, когда ездил в Прикамск в командировки (два, если не три раза в течение лета), истинной целью которых было разузнать все что можно о Петре: авось да отыщется что-то, порочащее его, «компрометирующее», как говорили тогда? На слепую удачу? Или убежден был, что за каждым что-нибудь да сыщется, надо только хорошо поискать? Трудно сказать... Как потом стало известно, доискивался он с дотошной старательностью. Нажиток был невелик. Всего удалось выискать висящие на Петре два выговора в приказах по комбинату. Оба за служебную недисциплинированность: один раз, задержавшись в цехе, не явился на какое-то очень важное совещание; второй раз не представил вовремя какие-то весьма нужные сведения. Никто, понятно, такие выговоры всерьез не принимал, тем более сам Петр. Однако же они были, и мало того, сохранились в книге приказов.
И Дутиков, тщательно удерживая на лице самое постное выражение, аккуратненько выписал, когда, кем и за что наложено взыскание, и какого числа, месяца и года отдан приказ, и какой номер приказа.
- Зачем это вам? — поинтересовался завотделом кадров, у которого хранились старые книги приказов.
— У нас тоже ведется учет кадров,— не без достоинства ответил Дутиков и, как бы предупреждая дальнейшие вопросы, уточнил: — А вы не