что-де быль молодцу не в укор; при этом коротко подстриженные жесткие усы топорщились у него, как у обиженного кота. Но собрание шутки не приняло, и строгие укоры послышались со всех концов зала. И тогда Иван Дмитриевич, скорбно вздохнув, произнес многозначительно и печально: «В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань...»
Сказано было с такой убежденностью, что он и есть та трепетная лань, которую нельзя загнать в хомут общих правил, что смеялись все. Даже председатель комиссии.
Но это происходило там, в рабочей заводской ячейке, где все были свои, где каждый знал каждого. А здесь, в этом четырехэтажном «служилом» коллективе, где люди или совсем не знали друг друга, или знали только по должностям, все было не так, а куда официальнее, строже и суше.
Здесь председатель комиссии не только не позволил себе ни разу улыбнуться, но был все время столь озабоченно строг, как будто перед ним в переполненном зале сидели не товарищи по партии, а заведомые нарушители устава и программы, которые потому лишь находятся в этом огромном зале, а не в ином специально им уготованном месте, что пока еще не изобличены. Но непременно будут изобличены: именно для того и проводится вся эта процедура.
Судьба сыграла с Петром злую шутку, назначив ему проходить чистку в партийной ячейке профсоюзного учреждения. Над профсоюзными комитетами и советами все еще витала тень недоброй памяти «рабочей оппозиции». Это была, можно сказать, давняя вина, которую теперь можно было бы и не вспоминать, и так оно, наверно, и стало бы. Однако же за профсоюзами выявились и более близкие вины — более близкие и более весомые.
Вместе с редактором «Правды» Николаем Ивановичем Бухариным и председателем Совнаркома Алексеем Ивановичем Рыковым руководитель советских профсоюзов Михаил Павлович Томский выступил против сталинского нажима на крестьянство и угодил в число вожаков «правого уклона». И снова была брошена тень на профсоюзное движение. К тому же далеко не все кадровые профсоюзные работники смирились