сердито:
— Значит, сумели.
— Как же так сумели? — возразил Кобчиков Семен.— Не нами сказано: наша граница на замке.
Возражение Кобчикова Семена еще больше не понравилось помкомвзвода.
— Стоял на границе эдакой прыткой, навроде тебя, вот и перешли.
Но Кобчиков Семен нимало не смутился:
— У меня бы не перешли.
И помкомвзвода Устьянцев хоть и крепко осердился, сразу не нашелся, как его укоротить.
До столовой от карантинного барака было рукой подать. Но и в столовую ходили строем. На равнения и перестроения, а также на неизбежные остановки в пути, когда кто-нибудь — чаще других неумеха Иванушкин — сбивался с ноги, уходила едва ли не половина времени, отведенного на прием пищи. Поэтому есть надо было проворно, к чему Петр не был приучен, особенно если еда горячая.
А тут, на его беду, два раза в день суп. Разливают его из кипящего котла в плоские алюминиевые бачки: один бачок на шесть человек. Ложка у каждого своя, за голенищем. Бачок ставится на стол, и шесть ложек погружаются в него. И тут уж не зевай, поспевай. Садятся за стол по команде. Так же по команде и встают. И когда последует команда, то вставай не раздумывая, все равно, пустой перед тобою бачок или полный. Бывает так: замешкается дневальный, только поставит на стол бачок, кто проворнее успеет ложку в супец обмакнуть, а кто еще только из-за голенища ее достает,— и тут команда: «Встать! Выходи строиться!»
Словом, первую неделю, да и вторую Петр ходил полуго-
лодныи. Жил, можно сказать, на одном хлебе, потому что пайку хлеба можно было взять с собой и доесть в казарме, если не успел съесть за столом. Хлеба полагалось на завтрак триста граммов, на обед — триста граммов, на ужин — четыреста граммов; так распределен суточный килограмм, потому что в завтрак и в обед хлеб с приварком, а в ужин хлеб с чаем.
Однако не зря говорится: всякое испытание на пользу. Приобвык и Петр есть проворно, на всю жизнь приобвык, что и пригодилось потом не раз.
На исходе второй недели армейской жизни за вновь прибывшими