или даже нерасторопность Рюхин наказывал строго. Войдя в спальню, он мгновенно схватывал взглядом неряшливо заправленную койку; проходя мимо оружейной пирамиды, словно угадывал недостаточно тщательно вычищенную винтовку. Но предельно жесткой становилась его требовательность у коновязи. Редкий день не показывался он там во время уборки лошадей.
В один из холодных октябрьских дней помкомэск Рюхин появился у коновязи, когда чистка лошадей уже вот-вот должна была закончиться. Завидев Рюхина, все бойцы веселее заработали щетками. И только незадачливый Иванушкин не заметил ничего. Он ужасно замерз, стоял неподвижно и дул в кулачки, пытаясь согреть озябшие руки.
Рюхин остановился возле Иванушкина и какое-то время молча смотрел на него. Потом спросил негромко, но строго:
— Ты чего стоишь?
Иванушкин испуганно вскинул голову, задрожал и покрылся холодным потом.
— Чего стоишь? — еще строже повторил Рюхин.
— Холодно... товарищ командир,— чуть слышно пролепетал Иванушкин.
И без того румяное лицо Рюхина налилось кровью. Брезгливо оттянув полные губы, он произнес с гневом и даже с отвращением:
— Да погибнет в мирное время боец, который замерзнет у коновязи возле живой лошади!
И, заметив, что стоящий неподалеку Петр смотрит на него с изумлением, смешанным с испугом, добавил, как бы поясняя:
— Такой боец на войне опаснее врага!
Тогда жестокость Рюхина показалась Петру не только неоправданной, но и просто возмутительной, а требования, предъявляемые помкомэском к бойцам, он счел чрезмерными.
И только много лет спустя до сознания Петра дошло, что помкомэск Рюхин был значительно проницательнее остальных военных начальников, и если не предвидел, то предугадывал, что приближается большая война, и понимал, насколько
жестокой она будет и какого неимоверного напряжения всех сил потребует от каждого бойца и командира.
Как это ни грустно, приходится признать, что тогда большинство командиров, не говоря уже о рядовых бойцах, этого не понимали. С тем, что