что умеет вести его, и не хотела, даже мысли не могла допустить, чтобы кто-то другой занял ее законное место. Поэтому нелегким был для Петра разговор и с Глафирой Федотовной.
— Я все понимаю, Петя, все понимаю,— сказала Глафира Федотовна, когда Петр попросил ее уступить часть забот по домашнему хозяйству его матери; посмотрела на него с укором и закончила, глубоко вздохнув: — Вы теперь все можете, теперь за меня заступиться некому.
Петр уже хотел рукой махнуть: вот уж совсем не до того ему, чтобы еще и дома голову ломать, она и без этого у него раскалывается,— но стыдно стало за свое малодушие, что не может заступиться за родную мать. Зажал нервы в кулак и самым мягким, но все же настоятельным тоном сказал Глафире Федотовне, что надо поделить теперь домашние заботы, поскольку в доме стало две хозяйки (так и сказал!), и выразил надежду, что не ему придется делить, что договорятся сами, по-хорошему.
Глафира Федотовна поняла, что противиться бессмысленно и надо уступить. В конце концов договорились: к матери отошла кухня, все остальное — к Глафире Федотовне.
Таким распределением домашних обязанностей Петр был очень доволен. Конечно, материна кухня была ему роднее и привычнее, а потому и вкуснее.
От Али пришло письмо. Но не Петру, а Глафире Федотовне. Вечером, когда Петр вернулся с работы, Глафира Федотовна передала ему письмо. Намеревался сказать, что не ему адресовано, но не хотелось обижать Глафиру Федотовну: она не виновата, что у них не все ладно складывается...
Да лучше было бы и не брать ему этого письма... Аля подробно описывала, как летели на самолете, где останавливались, какие давали концерты. Особенно много и обстоятельно писала о море и Северном порте и, можно сказать, с восторгом о встречах с американцами.
«В порту мы застали американский торговый корабль. Нас пригласили дать концерт. Американцы очень веселые и общительные люди,— сообщала Аля.— Они очень интересуются нашей страной, расспрашивают обо всем, вплоть до мелочей. Когда они узнали, что