хозяев: и дирекция, и завком, и ячейка, и депутатская группа, и еще невесть что, а у семи нянек, как и положено, дитя без глазу. В армии больше порядка. Здесь каждый знает свой права и свои обязанности. Я знаю, кому я подчинен, и знаю, кто мне подчинен. А без этого не может быть порядка ни в каком деле. Ты понял, почему я все это тебе рассказываю?..
Петр промолчал, хотя давно уже сообразил, к чему ведет речь начальник школы.
— Потому рассказываю, что уверен, больше того, убежден — может из тебя получиться командир Красной Армии. Сам-то ты что об этом думаешь?
Петр сказал, что так вот сразу очень трудно ему ответить на этот вопрос.
— Правильно,— одобрил Рюхин.— Отвечать надо подумавши. Подумай. Я не тороплю. Сам избегаю опрометчивых решений. Времени впереди достаточно — целых два года... И учти, если покажется тебе, что я или еще кто из твоих начальников относятся к тебе излишне строго, так это лишь для того, чтобы вырастить из тебя командира.
Больше Рюхин к этому разговору не возвращался. Но Петр очень часто вспоминал неожиданную и необычную беседу с начальником школы.
Доводы помкомэска были убедительны, можно сказать, неопровержимы. Что такое офицерство в старой армии, Петр хорошо знал из классической литературы: образы многих, от Печорина до капитана Тушина, жили в памяти. И понятны были забота и тревога советского командира Рюхина. Только вот представить себя кадровым командиром Красной Армии Петр никак не мог. Он все еще жил в мирном мире, где созидательный труд рабочего, тем более инженера, был «главнее», нежели пусть трудная, пусть тоже непрерывная подготовка к будущей войне, которая неизвестно еще когда будет. И потому призыв помкомэска Рюхина пока не дошел до сердца Петра. Хотя он и понимал, что разговор был неспроста и для размышления срок ему отведен достаточный — два года, все чаще и чаще закрадывалось опасение, как бы не пришлось давать ответ ранее названного срока. Он-то не был готов к ответу, какого от него ждали...
А еще через некоторое