предельно точным, почему иногда и бываю назойливым в своих вопросах. Естественно, что пытался я расспросить Петра Николаевича и о деятельности его в качестве высокого профсоюзного руководителя. Но, к великому моему изумлению, Петр Николаевич ответил, что помнит лишь, как мотался в поездках, а когда ненадолго оказывался в областном центре, то есть в Свердловске, то метался с одного заседания на другое. Привести же в подробностях хоть один заслуживающий упоминания случай отказался.
— Разве что,— добавил Петр Николаевич, подуг мав,— вот та поездка на Кунгурский кожкомбинат вместе с управляющим трестом, о которой я вам говорил. Там действительно решалось важное дело, и участие профсоюзного руководителя оказалось нелишним. Что много приходилось мотаться, это можно понять. То, что тогда именовалось Уральской областью, было, по сути, целое государство. И если по европейским масштабам, то немалое. Подумать только, в одну область сбежались такие города, как Свердловск, Пермь, Челябинск, Тюмень, Курган вместе со своими нынешними областями. По площади тогдашняя Уральская область значительно превосходила Францию, да и по населению перекрывала такие почтенные государства, как Швеция, Норвегия и Дания, вместе взятые...
На огромной территории Урала действовало несколько десятков кожевенно-обувных предприятий, на которых заняты были тысячи рабочих и служащих. Всякого рода запросами, жалобами, предложениями и проектами буквально засыпали обком.
Петр чувствовал себя обязанным самолично разобраться в каждом поступившем в обком послании и потому, естественно, не мог толком разобраться ни в одном.
Ни до, ни после того не было в его жизни такой поры, когда бы он так много и суматошно работал, а по прошествии лет и вспомнить нечего. «Так-таки ничего и не осталось в памяти?» — спросил я у Петра Николаевича. «Как же не осталось! — возразил он.— Время-то какое было. Тридцать третий год! Поджог' рейхстага. Мужество